Нет ничего хуже для человека, чем отсутствие чувства юмора. Художник - тоже до некоторой степени человек, и потому отсутствие этого качества наносит непоправимый ущерб искусству. К счастью, Елена Маркова наделена чувством юмора в полной мере. Возможно, именно поэтому она - художник-наивист.
Наивная живопись, появившаяся на рубеже ХХ века, предлагает именно такой взгляд на мир - с не очень явной, однако, ясно прочитываемой улыбкой. Заметим, есть огромная разница между улыбкой и иронической усмешкой - ибо последняя всегда имеет в виду хотя бы долю рассудочного отстранения и, главное, а корне своем - пессимистична.
Наивная живопись счастливо избегает и еще две опаснейшие ловушки, подстерегающие любое произведение искусства, - чрезмерной отвлеченности, когда ничто не связывает его с миром человека (такому искусству невозможно сопереживать - это неопознаваемый, летающий в космосе объект), и чрезмерной же приземленности, когда все вырождается в пластающийся по плоскости бессмысленный натурализм, не предполагающий даже понятия о вертикали. Наивная живопись - это удивительно органичный синтез сложных, отвлеченных символов и мягкой, почти домашней антропоморфности.
Пропорции фигур, которыми пользуется наивное искусство, пренебрежение законами перспективы, смелое использование чистых цветов, наконец, сама образная система, совмещающая не сталкивающиеся в реальности объекты, все это обращено к "зарассудочной", иррациональной, возможно даже, дорациональной области восприятия. Известно, у наивной живописи два источника - детский рисунок и изобразительное искусство дикарей (потому-то она носит и другое название - примитивизм). Собственно, эти двое - последние носители архаического мифологического мышления, которым когда-то пользовалось все человечество. Заставить себя стать дикарем современному человеку едва ли удастся, а вот ребенком - куда вероятнее. Наивный художник, по существу, следует одной из важнейших заповедей Христовых: "Будьте как дети", - ведь он и пытается увидеть мир глазами ребенка, для которого человек и птица будут иметь одинаковые размеры, если их значимость контекстуально равна, или при надобности легко позаимствуют друг у друга части тела - голову, крылья, клюв, руки или ноги - если обнаружится (опять же в данном контексте) взаимозаменяемость функций или по крайней мере их очевидная смежность.
Все это в полной мере относится любой из картин Елены Марковой. Но, разумеется, у них есть и сугубо индивидуальные черты. Истоки ее художественной манеры, вне всяких сомнений, уходят в народную культуру, где самым естественным образом совмещаются и ведут бесконфликтный диалог и ранние - языческие и даже до языческие - представления и символы, и более поздние, христианские. И то, и другое волей-неволей поддается взаимным влияниям и, переосмысляясь, меняется - приводя в итоге к неизбежному синтезу и новой органике. Высокое несколько опрощается, низкое - приподнимается. Но самое главное - уходит само понятие страсти, как запредельного эмоционального напряжения, и это тоже завоевание наивизма - детское восприятие знает чувства, но не знает страстей, потому этот мир так напоминает рай…
Самый близкий и явный из предшественников - Ефим Чесняков, деревенский самородок, впрочем, успевший поучиться в Петербурге. Северные традиции - Чесняков родился и прожил жизнь в Костромской области, Маркова - родом из Каргополья - очевидно сохранили (или развили?) визуальную органику сказки, как важнейшей из форм народной культуры. Волшебной сказки - именно как жанра. А ее жанровым признаком является преображающее и изменяющее обыденное течение жизни чудо. Но не масштабное, миропреобразующее, как в мифе или религии, а, как бы сказать, камерное, домашнее, предназначенное одному и нескольким, хорошо знакомым друг с другом людям. Волшебная сказка, русская по крайней мере, всегда пропитана изумительным народным юмором, очень ненавязчивым, пробегающим как бы по краю сюжета, тем не менее, исключительно важным для общей картины. Именно он, этот легкий смешок за кадром, придает ей главное обаяние. Будь то лев с утрированными чертами детеныша или игрушки - с трогательным и грустным человеческим лицом, будь то утка в короне - принцип один и тот же: высокое компенсируется снижающим, но отнюдь не профанируется, напротив - срабатывает какой-то непонятный механизм, и вдруг чувствуешь умиление…
Образы, населяющие холсты художницы, - птицы, львы, ангелы, вообще неидентифицируемые существа вроде рогатых тапиров, - окружающий их пейзаж - трава, деревья, вода (очень много воды!), - создают ощущение мира, лишенного конфликта и контраста, точнее, быть может, контраста негармоничного (полное его отсутствие превратило бы этот мир в мертвую статичную "композицию"). Закругленные, сглаженные формы (никогда ни тени намека на прямую, тем паче угол!) - ведут свою партию в этом хоре идеальной гармонии. Точечные мазки - своеобразный "пуантилизма", создающий дискретность и вибрацию визуального поля, - которыми вылеплены тела всех этих существ и сущностей, сбиваясь более плотные сгустки к центру каждой фигурки и как бы распыляясь к краям силуэта, взывают к условности и подчеркивают их символистическую бесплотность - и одновременно отсылают к мировосприятию в определенных, скажем, экстатических состояниях сознания, когда открывается иллюзорность материи и ограниченность привязанного к ней бытия. Ряды повторяющихся, продолжающихся и развивающихся сюжетов отчетливо указывают на гораздо большую пространственную протяженность этого мира, и картины кажутся лишь окошками, прорезанными в отделяющей от него стене, куда каждый волен заглянуть и отправиться в дальнейшее самостоятельное путешествие.
Собственно, так и следует сделать. В путь…
Мария Ремизова.
